Своей жизни мастер
suum cuique
. . . . . . . . .

Роза Филипповна

Володя и Ксения Эдуардовна сидели в троллейбусе, читали огни рекламы за окном и ехали к Розе Филипповне. Они встретились с ней в Сочи на пляже и подружились, по обыкновению северян. Мать и сын полюбили эту женщину и частенько заходили к ней посидеть.

Дверь была не заперта. Роза Филипповна стояла на кухне в застиранной тельняшке, с черным кителем на плечах, мешала в кастрюльке и слушала радио.

- Ксенья! - кричала из кухни хозяйка. - Я ночью опять со своим покойником разговаривала. Заведи, говорит, воздыхателя и живи с ним женою. Забыл, что мне за шестьдесят. Эх, мне б сейчас как тебе... да не будь я романической дурой, какой была в те годы...

Ксения Эдуардовна поправляла перед зеркалом то волосы, то платье и видимо волновалась: у Розы Филипповны позваны гости. Наверно, интеллигентные, строгие, будут говорить о театре, о художниках, о киноактере Черкасове. Если кто-нибудь заметит, что Ксения Эдуардовна не умеет есть с ножом, она сквозь землю провалится вместе с Вовкой.

Ее волнение передалось и сыну. Он принес металлофон, чтобы впервые сыграть для взрослых.

Но никаких гостей не было. Были одни женщины. Нарядная тетя Зина Мережкова, соседка Розы Филипповны по квартире, вынесла Вовке большое яблоко. У окна сели две Эльзы с прическами, красивые девушки, во всем похожие, как сестры. Одна Эльза - племянница Розы Филлиповны, другая раньше была просто Оля. Обе хохотушки и затянуты в рюмочку. На самое дальнее место в углу ушла стриженная, как в кино, женщина - незнакомая, молчаливая, от всего уставшая. И вот вошла хозяйка в длинном не по моде платье и старинном платке, и усмехнулась, и повела плечом под общий восторг, и подмигнула Вовке.

Вовка быстро наелся и пошел бродить по огромной квартире. Когда-то здесь было семеро детей. И вечерами играли в лото и читали Жюля Верна вслух или пели. Когда-то здесь страшно кричал от ран старый капитан с усами, его фотография висит в большой комнате. Потом простились с капитаном, и все куда-то подевались, поженились, поразъехались. Роза Филипповна такая, что одна не может, пустила жить Мережковых, и стало повеселее. Тети Зинин Миша и его отец уехали рыбачить на озера, Вовка завладел игрушками.

Женщины разговаривали. Все слушались Розу Филипповну, потому что она самая большая и капитанская вдова. С пластинки пел талантливый итальянский мальчик. Ксению Эдуардовну расспрашивали про ее жизнь. Спросили, на кого Вовку выучить хочет. Она собралась соврать, что-бы отступились, но Вовка крикнул в дверь:

- На музыканта! Я в школу буду поступать.

Две Эльзы прыснули в ладошки:

- Еще один Робертино Лоретти. Все с ума посходили.

- А что, чем черт не шутит, - спохватилась одна. - Вырастет - в Москву переедет жить, мамочку на министерской "Победе" катать, за границу ездить. Да, Володенька?

- Да! - кричал Вовка с Мишкиного велосипеда.

- Ну иди к нам, бабам, любимец публики, - звала племянница и заговорщицки глянула на хозяйку. - Расскажи-ка нам стишок какой-нибудь. Как вы там, на Пинозерке? Небось дрова пилите, а? А то мамочка молчит, а нам интересно.

- Морда треснет, - прервала ее багровая капитанша. И все смолкало.

Концерт так концерт! Вовка тащил свой инструмент. Но за столом говорили уже о другом.

- Лишь бы не пьяница, - вздыхала тетя Зина. - И ладно. А то ведь любви-то можно до седых волос ждать, подушки слезить.

- Вот у меня на примете есть один мужчина. Образованный, не из каких-нибудь. Книжки читает вот такие толстые, зарубежного автора Марии Ремарка - прелесть! И зовут его тоже - Феликс, очень оригинально. Между прочим, холостяк. Серьезный мужчина, - Эльза приглашающе взглянула на Ксению Эдуардовну и стриженую, те опустили глаза.

- Умного сыскать не штука, с образованием - тем более. Вот доброго встретить - не всем удача, - сказала хозяйка.

- Добрые живут плохо, кому оно надо, - погляделась в зеркало племянница.

- Рядом с добрым не пропадешь, если и характером крут, - продолжала Роза Филипповна. - Беда, когда нет рядом доброго друга. Ведь и в горе не к любому постучишься. А умрет добрый - люди скажут: "Мало жил". И ничего нет в нас дороже доброты. Душа - еще только дом пустой, ракушка, а доброта в ней - вот жемчуг.

- Великолепно у нас на словах выходит, тетя. А в жизни ты ему добро сделаешь, а когда тебе чего-нибудь надо, он тебе - шиш. Я нахлебалась за свою доброту, сыта. Все это мило, да только на словах и в книгах.

- Да, - вздохнула другая Эльза. - Все это как-то несовременно. Сравнили телевизор с керосинкой.

- Видно, нынче по простоте душевной добро меряют не делами, а мешками, - улыбалась гостям Роза Филипповна.

- Доброта развращает тех, кто ею пользуется, - грустила в полутьме незнакомая женщина.

- И правда что! - возмущалась Эльза. - Дашь им в правую руку, так они и левую тянут.

- Все так, все так, - вздыхала тетя Зина.

- Эх, все-то мы спорим да ссоримся, - смеялась Роза Филипповна. - Ну-ка, финн, нашу споем. Помогай, - она кивнула Вовке, уперла руки в бока, опустила черные глаза и запела:

Липа-а векова-я

Над рекой шуми-ит...

Вовка любил слушать, как Роза Филипповна поет эту песню - тоже, как и она, большую, печальную, сильную. Слов не запомнил, а знал только последний куплет и подпевал в конце. Роза Филипповна всегда лукаво ждала этого, и теплела, и брови ее распрямлялись.

Женщины подхватили песню. Вовка уставил глаза на мамину брошку-ластик и стал тихонько играть на своем нехитром инструменте. Выходило верно, и все стали кивать на него, но он того не видел. Последний куплет пели вдвоем с капитаншей:

Над твоей могилой

Соловей поет.

Липа векова-я

Весной расцветет.

Когда Роза Филипповна кончила, то глаза ее засверкали, она засмеялась и обняла через стол Вовку и поцеловала в голову горячим ртом: "Мужчина поет - мужчина любит!". Все смотрели на певцов, а тетя Зина утирала глаза и повторяла:"Молодцы!Молодцы!"

- Чей это мальчик? - без улыбки спрашивала из угла стриженая.

- Это Севроярвинский, - отвечали и оборачивались к Ксении Эдуардовне.

- Это мой, - говорила она и пылала от того, что все смотрят.

Потом Эльзы спешили на "Дьявола и десять заповедей" и долго хлопотали перед зеркалом в прихожей. Племянница подзывала Вовку и спрашивала, не хочет ли дамский любимец иностранную жевательную резинку под названием "Пурукуми". Вовка хотел. Он только однажды пожевал, и то после ребят.

- Тогда покажи нам, как Роза прячет плешь. Быстренько.

Вовка показывал. Девицы прыскали, совали носы в меха и, толкаясь, выбегали за дверь.

Вовка уходил в темную кухню, долго рассматривал, разворачивал и наконец жевал сладкую резинку. Вдруг появлялась Роза Филипповна и, не зажигая света, не видя Вовки, наскоро глотала и поправляла там, где плешь. Вовка глядел во все глаза, боялся дышать и с испугу глотал свой трофей.

Роза Филипповна исчезала. А Вовка еще долго сидел не шелохнувшись, и перед ним маячили хохочущие Эльзы. Он вспоминал, что Роза Филипповна ночью говорит с покойником; что на Ксению Эдуардовну у утра кричит заведующая, а вечерами мама штопает платье и не отвечает на вопросы; что у дяди Арвида сломалась радиола, - и слезы бежали по лицу. Вовка сидел и вполголоса плакал, пока не засыпал на кухонном столе, вздыхая сквозь сон.

Может, тогда-то ему и снилась смешная история про дождь, как две Эльзы с прическами и иностранный писатель Мария Ремарк бегают по лужам босиком наперегонки, а из окна Робертино Лоретти поет им популярную песню "Аве Мария".


Реклама на сайте | Карта сайта | О сайте