Своей жизни мастер
suum cuique
. . . . . . . . .

Ксения Эдуардовна

От Володи пришло письмо:

"Высылаю наши фотографии. Можешь смотреть не торопясь.

Слушай Свиридова. Когда Ксения приезжает к нам, мы листаем альбом и слушаем музыку к пушкинской "Метели". "Романс" помнишь?"

В старом альбоме есть желтая карточка: мы все стоим зимой под белыми медведями у Дома культуры моряков. Тетя Зина с Мишей, дядя Арвид в большой шляпе, я пяти лет с зайцем в руке, Роза Филипповна машет муфтой и Ксения Эдуардовна. Ксения Эдуардовна повернулась в сторону и оцепенела, и все смотрят туда же, и тетя Зина кричит, и все испуганы: там мальчик в пальто и ушанке идет, тянет руку к дерущимся и плачущим собакам.

Это Володя Сеуруярви, ему здесь шесть лет. Мы жили в Мурманске и долго дружили. Потом я переехал в другие края, но иногда приезжал к нему. Мой друг рос и менялся, и вместе с ним менялся город нашего детства, и они становились для меня с годами дороже и роднее.

Так мы растем, и близких на свете все больше.

Улица Пинозерская была на сопке. Там мать и сын Сеургуярви снимали комнату. Дома понемногу списывали, и иные пустовали, ожидая последнего часа. Подниматься высоко: сначала по лестнице, потом по тропе. Хорошо взбираться на сопку, когда белая ночь: виден весь город от края до края, и каждый дом и каждое окно в нем, и поезда, и залив и каждый корабль в нем.

Интересно посмотреть с горы ясным зимним вечером: город - как большая коробка, в ней желтые улицы, крошечные троллейбусы, дальше - вода в огнях. И - суматошные крики сирен.

В метель же искать дорогу на горе - горе. Сеуруярви об этом много историй помнят.

Ксению Эдуардовну называли счастливой. "Счастливая ты, - говорили. - Парненка растишь как хочешь, никто не указ, сама молодая, красивая. Захотела - в кино, захотела - в музей. Музыкальную школу вот кончаешь, самостоятельная. А будь муж - разве дал бы? Им одно только: рубахи стирай да картошку стругай. Но от алиментов отказалась зря".

"Счастливая! - весело смеялась Вовкина мама и кружилась, чтобы юбку плиссе было видно. - Вчера себе "румыночки" купила. Захотелось - и купила. На каблучке".

Вовка помалкивал, но только "румыночки" маме брат подарил, дядя Арвид. И разве это счастливая - вечерами плачет! Из-за двоек все, двоек боится, сама говорила. И еще над нотами дома засыпает, и в детском саду после работы сидят вдвоем с Вовкой допоздна, когда все кругом уже пусто и тихо...

...В группе под шестью плафонами звучит, запинаясь в трудным местах, "Осенняя песнь" Чайковского. Над низеньким детсадовским пианино, черным, с потертыми углами и в царапинах, висит картина "Грачи прилетели". Ее написал русский художник Саврасов. За долгие вечера в этом зале все узнаешь: как танцуют ристу-кондра, какую чушь порет методичка, что булькает в шоколадных фигурках по рубль пятьдесят, почему у Розы Филипповны нет мужа - он умер. И еще - как играть семь нот туда и обратно. Ксения Эдуардовна мечтала, чтоб из сына вышел хороший музыкант. Она говорила: "Я верю в твой звездный час". И еще верила в черных кошек и в жизнь на Марсе.

В пустом зале звучит и звучит "Осенняя песнь". Вовка затих среди зала в блестящем автомобиле с большими фарами, крутит пуговицу и глядит в темные окна. Он думает.

Мать спрашивает:

- О чем думаешь?

- Обо всем. Что у Никитюка сегодня тапок потерялся.

- А музыка нравится?

- Да.

- Вот представь себе, что гуляешь вечером в дождливую пору в тихом саду, тебе грустно и...

- Одному страшно. Когда в саду один, то темно и в окно руки бьют.

- Какие еще руки, это ель.

- Днем ель, а ночью смотришь - руки.

Раздается отчаянный вопль. Вовка и Ксения Эдуардовна замирают. Вопль повторяется - они смеются.

- Почему корабли так кричат?

Мать и сын уходят, выключают за собой свет. На Пинозерскую идут молча: трудно, тропа засыпана, ветер усиливается. По сугробам мечется поземка. Она все смелее, и вскоре несет снегом так, что ничего не видно: ни тропы, ни крыш. Только сугробы, метель да тусклые пятна фонарей.

Взялись за руки, пошли через сугробы туда, где только что чернели дома. Дует в ворот и под полу, но больше мерзнут ноги, валенки забиты снегом. Наконец увидели дом и знакомый синий свет ночника. Ксения Эдуардовна шагнула и провалилась в снег. Видно, попала в яму. Дом-то близко, слышно, как дети в сенях шалят, а кричать - не услышат. Вовка от матери ни шагу и готов зареветь в голос, но Ксения Эдуардовна рассмеялась и сказала, что чувствует себя как в танке. Вовка успокоился и стал помогать матери выбираться из ямы. Устав, пробовали кричать, но их не слышали. Мать шутила, передыхая:

- Ты меня любишь?

- Да.

- Тогда поцелуй.

Вовка целовал мать в мокрое лицо.

- И тащи сильнее. Если выберемся, то почему бы нам не купить какой-нибудь музыкальный инструмент, а?

Потом на крылечке смеялись друг над другом, и сквозь смех вытирали лица, и стряхивали снег с помятых пальто, и снова заливались смехом.

- Говорила же, что счастливая! - радовалась мать. - Идем чай пить. Если хозяйка печет пироги, смотри не проси. просить некультурно. - И они шли к себе.

Семья в доме большая: ребятня, взрослые, старушка. Дети большие и малые, а и озоруют гурьбой, и дрова со двора носят, и над бабушкой шутят, и спят гурьбой. Первое время Сеуруярви сторонились всех, Ксения Эдуардовна боялась не угодить как-нибудь, чтобы не выселили. Уходили вдвоем спозаранку, возвращались ко сну. "Здрасьте, здрасьте" - вот и все слова. Однажды дети от материной метлы удирали, а Вовка вблизи оказался и за дверь спрятался. Ему и попало по попе - метлой да с приговорами. Вдруг хозяйка разглядела, кого охаживает, да в охапку чужого, да скорее на кухню - пирогами с перепугу потчевать. Потом уж к Ксении Эдуардовне привела, смеялась сквозь слезы: в большой семье, мол, кто что ни натвори, все пасынку горе. И зазвала постояльцев на чай. "А я-то вас, - говорит, - робела. Культурные ведь, аккуратные, все занимаетесь, лишнего кусочка в рот не положите. Все думаю - не помешать бы как, не обидеть. Ведь и дымно бывает, и тараканы. Да и сами, костромские, шумные".

Мать и Вовка за нею, за Федосьей Павловной, целю тетрадку поговорок записали - интересно теперь перечитывать. Только мама все же стеснялась семьи. Это у нее в характере. А Вовка даже говорок хозяйки перенял, так сдружились.

В комнате под белым нитяным рукоделием стоит телевизор. Его только включили, и он долго нагревается. Вовка сидит укутанный и ждет, пока в большом увеличительном стекле появится хорошо знакомое лицо молодого диктора.

- Вы ели? - тихонько спрашивает хозяйка.

- Да, - отвечает Вовка. - В пельменной.

- А хворосту дать?

- Просить некультурно, - признается он и оглядывается на свою комнату.

Хозяйка прячет улыбку в ладонь, и ворчит: "А и правда, тугое брюхо - глухое ухо". Сама же разглаживает скатерть и исподволь глядит на Вовку в зеркало. Ждет.

- А что, хворост вкусный?

- Хороший хворост.

Вовка срывается с места, бежит к матери и кричит:

- Мам, я сегодня не буду просить хвороста. А завтра можно?

И дом вздрагивает от дружного смеха из всех углов.

Ксения Эдуардовна не любит таких шуток и насилу соглашается выйти к общему столу.

Согревшись за чаем, она, смущаясь, скупо рассказывает о приключениях в сугробе. Вовка тянет маму за рукав и шепотом велит записать хозяйкины слова про брюхо и ухо. Всем опять смешно. Ксения Эдуардовна сидит пунцовая и не знает, куда глаза деть. А Федосья Павловна пододвигается к ней:

- Ты не стыдись нас, у нас все по-простому. А мы вас полюбили.

Так начиналась их холостяцкая жизнь в большом северном городе.


Реклама на сайте | Карта сайта | О сайте